Он говорит:
- Надо позвонить маме.
Мы стоим в пробке. Мне дискомфортно в его машине и в его обществе. Меня удерживают ремень безопасности, упрямство и средняя полоса Кутузовского. Именно в таком порядке.
- Здравствуй, моя принцесса, - говорит он в трубку.
Я делаю вид, что мне неинтересно.
Он рассказывает:
- Она похожа на актрису, ты вряд ли ее знаешь. Она играла в фильме, где миллионерша выпадает с катера и теряет память.
- Голди Хоун, - скучно говорю я. - "За бортом".
Он соглашается:
- Такая же блондинка с длинными волосами.
Мы сидим в гостиной. Я подливаю себе дешевый коньяк, не выпуская рюмки из рук. Он курит и чистит мандарины.
Провожу ладонью по гладкости белого кожаного дивана.
- Каков моветон, - говорю я.
Он с руки скармливает в меня дольки. Отвечает:
- А. купил себе диван, как у Джессики Симпсон.
Я украдкой бросаю взгляд на часы. Еще успеваю на метро.
Он лежит на диване, я сижу на полу напротив. Понижаю потенциальную энергию.
Он продолжает:
- ... на ее дне рождения. Она позвала своих подружек, тетки напились, пошли танцевать. Я к ней подсел, а она говорит: "Когда ты уже заведешь девушку?". Я ей говорю: "Мама, зачем мне девушка, у меня же есть Васик." Она посмотрела на меня, хлопнула рюмку водки, помолчала и сказала: "Я всегда это знала." И потом две недели со мной не разговаривала.
Я нависаю над ним:
- Мужчина, определяйтесь уже быстрее со своими желаниями.
- Дурачок, - он тянет меня за свитер вниз.
В этих встречах все мои комплексы разом.
Может быть не ежедневно, но несколько раз на неделе я встречаю его - светлого, обращенного улыбкой внутрь - где-нибудь на коротенькой асфальтированной аллее, по дороге с работы к метро. Иногда он курит на ходу, иногда - слушает музыку, а я бросаю взгляд и в сотый раз отмечаю, что он, верно, близорук: во взгляде та же блаженная беспомощность, какая бывает у очкариков, когда они снимают очки.
Я не знаю, кто он такой и куда идет. Я не знаю, почему мы встречаемся только вечером и ни разу не пересеклись на той же дороге утром, когда я бегу на работу. Ведь должен же он куда-то уходить, чтобы встретиться мне позже?
Я не знаю, почему он оказывается на этой аллее в одно и то же время, именно когда заканчивается мой рабочий день. Работа? Тренировка? Кружок по фото? Не знаю.
Но я видел, как трогательно ломок он в тельняшке широких зеленых полос. Я заметил несмелую светлую поросль, а еще через пару дней решил, что бородка ему к лицу. Я знаю, как он угловато сутулится в дождь, потому что всегда ходит без зонта.
Нет-нет, я никогда не пытался с ним заговорить или познакомиться. Я вообще не уверен, что он меня замечает в своем рассеянном мире.
И вчера, пробегая между дождями, мне снова встретился светлый мальчик. Он жался под зонтом к девушке некрасивой, будто работающей в библиотеке. Я таращил глаза на девушку, а он вдруг отряхнулся от сонной погруженности, встретился со мной глазами и коротко кивнул, приветствуя.
Мироздание мне подмигивает.
Ну, нынче все образованные, Фрейда в кратком изложении (шпорой к экзамену по философии) читавшие и имя Юнга слышавшие. Поэтому объяснять, отчего некоторым хочется, чтобы в определенные жизненные моменты их называли "грязно", наверное, не надо. Компенсация, замещение и фиксация на анальной стадии - тут уж к психоаналитику не ходи.
Это все не про меня.
Раньше, когда был юношей романтическим и трепетным, от мата я мог запросто хлопнуться в обморок. Что непрактично - кому нужно под теплым боком молодое, но обморочное бревно? Нынче, все еще оставаясь романтичным, я, тем не менее, работаю в мужском коллективе, где каждый второй - суровый прокладчик газовых труб по дикой тайге. Не до обмороков уже. Да я и сам теперь в случае крайней необходимости могу объясниться доходчиво - спасибо Ванечкам-Толикам с прошлых мест работы, владевших русским матерным виртуозно, изъяснявшихся конкретно и не без элегантности.
В общем, не надо мне шептать интимно "трахни меня, блядский ублюдок" с надеждой: никаких других слов для указанного действа я не использую, а "тупым ублюдком" я себя в порыве самобичевания называю десяток раз на дню.
Но компенсации, замещения и стадии - они ж никуда не делись. Затаились, но есть, есть волшебное слово "пожалуйста", в нужный момент произнесенное, которое перекорачивает синапсы в каком-то новом направлении и сладко растекается там, где это в настоящий момент требуется! Слово, за произнесение которого всуе при обращении ко мне, расчленю без суда и следствия, даром, что кажусь добрым.
Культурный шок - это обнаружить, достигнув почти тридцатилетия, как сжимается внутри от слова (даже сказать стыдно!) "малыш".
Но механизмы, между тем, те же. Воспитание разное.
Очень красивая пара. Они недавно вместе по общепризнанным меркам, и давно - по локальным стандартам. Конфетно-букетный период уже пройден, теперь они учатся подстраиваться друг под друга и чувствовать чужое настроение.
Мы играем во французов: ловим первое теплое солнце на пустой веранде, курим, пьем белое сухое и таскаем сыр с тарелки руками.
Под столом я ощупываю белую скатерть. Она тяжелая, шершавая и, будь я один, понюхал и лизнул бы, чтобы убедиться - это правильная белая скатерть. Часть тела, возвышающаяся над столом, вяло участвует в споре о финансовом кризисе.
Мой собеседник, где-то финансовый что-то там, теряет терпение от моего упрямства (на самом деле, я в прострации от остроты тактильных ощущений и слушаю невнимательно), начинает злиться и ожесточенно крутит ножку полупустого бокала.
Его спутник молчит, не вступая в дискуссию, и улыбается. Когда он улыбается, на лице четко проступают складки вокруг рта и гусиные лапки в уголках глаз, как бывает у людей, которые умеют радоваться часто. Он отставляет свой бокал и на мгновение касается лежащей на столе руки партнера.
Мгновение, легкое касание - и наш кипятящийся герой вдруг запинается посреди предложения, теряет запал и неожиданно спокойным голосом заканчивает: "Впрочем, неважно". Его улыбчивый друг встает, мягко обнимает сзади за плечи, наклоняется к уху и тихо произносит, обращаясь только к одному: "Я на минуту".
Как только он оказывается в зоне, где, кажется, нас не слышно, я начинаю подзуживать:
- Эк он тебя осадил! Одним движением. Мастер!
На что мне спокойно и серьезно отвечают:
- У него совершенно ледяные пальцы. Приводит в чувство.
(Предполагалось комментарием сюда)
Я читаю, и плачу, и вдавливаю теплую ладонь в живот, потому что если не ладонь - то придется свернуться зародышем, чтобы уберечь себя, защитить, не дать сделать больно. В ямке под горлом у меня душа, оттуда она хрипит, а здесь, в животе - сама жизнь, и я обхватываю себя руками, закрываю ладонями живот и шепчу: "Суки. Какие же вы суки."
Его легко любить маленького. Тяжелее подросшего, нескладного, большеухого. Ты совсем молодая, тебе нет и тридцати, а еще второй ребенок, потом - работа с десяти до семи, продуктовый, приготовить ужин. Твой нескладный ребенок рассказывает что-то смешное про школу, пока ты мечешься у плиты, и ты знаешь, что у него все хорошо, он лучший ученик в классе, его хвалят на собраниях. Ты им гордишься - он много читает, сам делает уроки, может приготовить себе еду и забирает брата из садика - ты им гордишься, и ты его любишь, но слушаешь невнимательно, тебе приготовить ужин, покормить, у тебя проблемы на работе - и ты рассеянно говоришь "Молодец" или "Хорошо", разговор иссякает сам собой.
Твой старший ребенок обидчив, его - так же, как и тебя саму - легко довести до слез. Он не умеет драться, он почти не ходит гулять на улицу, много времени проводит в каких-то своих, одному ему интересных, занятиях: что-то пишет, вырезает, клеит. Он не любит, когда вмешиваются в его дела и если спросить, что он делает, то гарантированно ответит: "Ничего".
Мальчишки растут, на дворе - девяностые: трудно, но ты крутишься, как-то исхитряешься, дети накормлены, одеты и в том проявление твоей любви. У тебя проблемы с мужем. В доме неделями нет денег. Ты все терпишь, ты не выносишь сора из избы - для окружающих вы идеальная пара - и из-за детей не в последнюю очередь. Скоро ты встретишь человека, который скажет "Я все решу за тебя", но еще много лет после этого ты будешь поддерживать иллюзию рухнувшего брака, пока не посчитаешь, что мальчики выросли достаточно, чтобы подать на развод.
Это ты подала заявление. Тебя если не осудили, то не поняли абсолютно все. Ты закуклилась, отгородилась от всего мира. Подруги говорили "Расскажи, что там у тебя с разводом?" Твоя мать говорила: "Как я буду соседям в глаза смотреть?" Твой сын говорил: "Ты хоть раз сказала, что я у тебя хороший, умный? Что ты меня вообще любишь?!"
Его легко любить взрослого. Он умный и все понимает. Он тебя слушает, он тебе советует, язвит и смеется: "Мама, что ты мне объясняешь - я же тебя с рождения знаю?!". Ты им гордишься, ты его любишь и учишься говорить ему об этом. Он улыбается, но не пускает в свою жизнь дальше четко отмеренной, одному ему известной границы.
Господи, мама, как же я был зол на тебя! Ведь это ты, ты виновата, что я не умею любить по-нормальному, по-человечески! Что не умею, не знаю, как демонстрировать свои чувства. Доверять. Принимать нежность и отвечать на нее. Я же их раню, мама, я делаю им больно! Они не понимают, почему я становлюсь все жестче. Они не принимают, что только так я и умею любить, что это высшая отмеренная степень доверия - перестать себя контролировать, позволить себе быть "как есть". Я - плоть от плоти твоей, мама, твое неумение проявлять чувства, продленное в десятилетиях. Я твой недолюбленный и недоласканный ребенок.
Ты ни в чем не виновата. Ты сделала все, что могла, но так, как умела. Ты, предтеча моя, сама можешь рассказать такую же историю. Ты саму недолюбли и недоласкали.
Но им больно, мама. Они защищают живот ладонью и сворачиваются зародышем.
Уже застегнув пальто, уверенно шарю по закоулкам сумки в поисках гигиенической помады. На недоуменный взгляд коллег поясняю: «Это чтобы целоваться на улице», улыбаюсь и оставляю их завидовать.
Моя «верность» основывается в первую очередь на бесконечной сибаритской лени – мне чрезмерно совершать движения, нравиться и восхищаться самому, не только желать, но и достигать. Потому неудивительно, что мой «адюльтер» доставляется на дом: подкатывает к подъезду пижонским черным авто, размеры которого противоречат фрейдистским теориям, и приносит с собой холодный коньяк и лимон.
Он бросает пиджак на диван и протягивает руки, чтобы я помог снять запонки – у него самые сексуальные запястья, которые мне приходилось видеть, о чем я не устаю ему повторять. Его запястья даже к концу дня хранят предсмертные ноты ненавистного «Fahrenheit», но ему незачем об этом знать – это не мой мужчина.
«Мне на палец, я за рулем», - говорит Не-мой-мужчина под руку, и я нервно плещу коньяк в бокал; получается даже меньше, чем на палец – тем безопаснее будет дорога. Сдерживаю облегчение во взгляде и с самой лживой, а потому очаровательной, улыбкой вру: «Жаль».
Он носит майку под рубашкой, целует удивительно нежно, и я его немного люблю. Ровно настолько, чтобы не чувствовать себя виноватым.
У М. левак. Я, конечно, не знаю наверняка, но уверенно подозреваю.
Зеленая обложка, тяжесть обещания совместных вечеров –
Голсуорси чугунным викторианским слогом уводит меня в сплетения судеб семьи
Форсайтов.
Саги – лучшее осеннее развлечение: забившись в кокон шерстяного пледа, забываешься в мыслях и поступках выдуманных персонажей, растянутых на годы. Коротаю неожиданно удлинившийся вечер, разменивая время на душевный покой.
Ранние сумерки, недвижная синь вечеров, перетекающая в ночь – я меряю время страницами, Мужчина М. строгим надзирателем следит, чтобы я не потерялся в книжном безвременье. Кажется, я только устроился в предвкушении новой главы, как уже громыхает ключ и появляется М., неуместно бодрый, неся с собой запах вымороженного воздуха, царапает щеку холодной щетиной, и я бросаю взгляд на часы, чтобы убедиться – да, отпущенные три часа «соломенного вдовства» пролетели.
Мужчина М. кричит из кухни риторическое «что есть из еды?». Я бурчу, что ничего нет, и вообще, надо было раньше интересоваться, когда еще можно было по дороге зайти в магазин. Ворчу больше оттого, что М. отвлекает от чтения и нарушает мерную, почти физически ощутимую пульсацию времени в ритме метронома. Если бы в доме действительно не было еды, я первый бил бы набат.
М. устраивается с тарелкой рядом со мной, вкусно ест и рассказывает с набитым ртом про свой день. Я ворую у него куски и все еще держу пальцем страницу, на которой остановился, хотя понимаю, что спокойно почитать мне уже не удастся.
Мужчина М. по собственной воле ночует в моей квартире, нянчится со мной, как с капризным ребенком, тормошит и не дает хандрить под Голсуорси. Потому что иначе я загрущу, скукшусь и уйду в себя. До весны.
ГЛУПОСТЬ
Татьяна Пономарева
Один маленький человек сделал одну большую глупость. Он делал ее долго и старательно: сначала вычертил ее чертеж, потом вылепил ее из гипса, потом склеил ее макет и только потом отлил ее из чугуна - чтоб она сохранилась надолго, навсегда! И чтоб все могли изумляться: "Надо же! Такой маленький, невзрачный человек, а смотри-ка, умудрился сотворить такую большую, просто огромную глупость! Если даже он, неприметный, способен на такое, что же получится у нас, больших и сильных, если нам всем засучить рукава и хорошенько постараться?"
ФЛАЖКИ
Виктор Шендерович
У нас квадрата нет пустого:
Флажок за уровень культуры,
Флажок за сбор металлолома,
Флажок за сбор макулатуры.
Флажок за шефскую работу,
Потом флажок еще за что-то,
Флажок за ГТО и вроде
За эту... за любовь к природе!
Флажок за успеваемость,
Флажок за посещаемость,
Участие в походах,
Спасение на водах...
Я поправился за лето, -
Пусть дают флажок за это!
ПУСЬКИ БЯТЫЕ
Людмила Петрушевская
Сяпала Калуша по напушке и увазила бутявку. И волит:
- Калушата, калушаточки! Бутявка!
Калушата присяпали и бутявку стрямкали.
И подудонились.
А Калуша волит:
- Оее, оее! Бутявка-то некузявая!
Калушата бутявку вычучили.
Бутявка вздребезнулась, сопритюкнулась и усяпала с напушки.
А Калуша волит:
- Бутявок не трямкают. Бутявки дюбые и зюмо-зюмо некузявые. От бутявок дудонятся.
А бутявка волит за напушкой:
- Калушата подудонились! Калушата подудонились! Зюмо некузявые! Пуськи бятые!
